(no subject)

[mefuselah]

как часто бывает, пост френда позвал в дорогу. моя френдлента - произведение искусства.

Джон Пью был по жизни сволочью. И даже делал из этого нечто вроде общественной позиции. Быт вискодела в южном Лее, что в Шотландии, небогат событиями. Так что нужно хоть как-то себя развекать. Пью и развлекал. "Вот идет по жизни человек-дерьмо, без причины тихо ухмыляясь..." (тара-рам) В нарушение заповеди (Второзак., 19:14) он по ночам двигал межи ближнего своего. Это были такие среднего размера булыжники, расставленные по границам фермерских владений. В просторечьи - ландмарки. И Пью, напрягшись всеми своими недюжинными (о чем ниже) силами, по ночам приращивал свои земли, сколь мог.
Также по ночам он превышал допустимые квоты. А именно: заливные луга близ Бридженда были общие, только вот пасти там можно было только заранее заявленное количество скота, с которого (поголовно) бралась плата. Пью же по ночам выгонял на пастбища скотины больше положенного, но кроме самого факта совершения административного преступления, наслаждался еще и широкой оглаской этого факта. Фраппировал общественность. Получал от этого какое-никакое, а удовольствие.
Главная же радость Джона Пью состояла в том, что (как поет о другом Семен Слепаков) "судится, весь двор со мной судится". Джон Пью был местным сутягой. В сложных и извращенных судебных отношениях с ним состояла вся округа. Образ местного сутяги в маленьком шотландском местечке хорошо знаком и знатокам отечественного кинематографа. Судился он часто и много, в основном, конечно, в качестве ответчика, но и истцом бывать приходилось. Соседи пытались принудить его к миру и привлечь к ответственности за регулярную ночную покражу сырья, продуктов, земли (про межи не забываем) и покоя, - но морду ему бить почему-то не получалось. Вразумления, переданные через супругу его, кроткую Беатрикс, также не достигали адресата. В принципе, существенные основания быть скотиной и тащить все, что плохо лежит, отовсюду, у него действительно были (но об этом ниже). Но как-то все тянулось без особых результатов и взлетов с падениями, однообразно... пока однажды в марте 1732 года до местного суда доброхоты не донесли информацию о том, что служанка Пью Джен Уоллес сокрыла от церкви и властей факт рождения внебрачного ребенка, чьим отцом был ее хозяин, и бежала прочь в пампасы.
Те, кто ожидает далее здесь кровавой драмы, драматической мелодрамы, идиотического бурлеска со слезовыжиманием, будут глубоко оскорблены в лучших чувствах. Не на того напали. На протяжении полутора лет Джон Пью водил за нос и прочие части тела сначала местный суд, потом окружную пресвитерию, потом диоцезу и так далее до бесконечности. Поступал он просто. Заявлял в частном разговоре священнику:
- Мой грех, отец, признаю. Не сдержалсо.
Священник бежал докладывать, что дело закончено. Пью вызывали в суд чисто бумажку подписать, признание. И Пью говорил в суде:
- Какое такое признание? Какой такой священник? Это вы, извините, священник? Первый раз вас вижу.
Его отпускали. Через неделю он снова приходил исповедоваться.
Потом в Эдинбурге нашли Джен Уоллес. Она отказалась явиться в суд сразу, но обещала подумать. Спросили Пью: он ответил, мол, ну что ж, пущай думает. Процесс шел полтора года. Ни Джен, ни Джон так и не дошли до суда. Когда им стали грозить тюрьмой за оскорбление правосудия. Джон Пью принес в суд первое вещественное доказательство: письмо моряка Джеймса Хея из Амстердама, который в красках живописал, как именно и чем он делал Джен Уоллес ребенка. Следствие затянулось. Искали Хея, родственников Хея или друзей Хея, как в Амстердаме, так и в Шотландии. Не нашли.
Наступил 1733 год. И прошел. В его ноябре, во второе воскресенье, собравшиеся епископы постановили отстать от эдинбурженки Джен и лейца Пью насовсем, потому что они всех достали и собрать их вместе в суде не представляется возможным. А ребенка, который всё это время так и жил в доме Джона Пью, считать ничейным и имя выдать по святцам. Точка.
История свидетельствует о том, что Джон Пью умер тихой фермерской смертью и похоронен в одной могиле со своей женой.
Остается открытым вопрос: зачем и почему он так ожесточенно вел судебное дело против Джен Уоллес? Практических соображений у него совершенно явно не было. Если совсем коротко говорить, то ему должно было быть глубоко пофиг. Разве что из чистой любви к искусству.
Просто суть в том, что последний его ребенок родился, по свидетельству епископа Форбса, 14 февраля 1748 года. Он был по счету двадцать пятым ребенком Джона Пью.

Постскриптум:
Рядом с надгробьем Джона Пью на церковном кладбище Южного Лея располагается небольшой, но солидный некрополь Пилригских Бальфуров. По словам местных краеведов там любил прогуливаться, приезжая в Шотландию, Роберт Льюис Бальфур Стивенсон, молодой болезненный человек с намерением написать романтический приключенческий роман. Саму-то историю ему наверняка рассказали раз, ну два... а вот мимо надгробья с именем он проходил по нескольку раз в каждый приезд.
...а имя Джона Сильвера он списал с надгробья на соседнем, Кэнтонском кладбище.
а его личность - со своего издателя.